Писатели - они такие...
Кажется, у Юрия Рытхэу самая интересная книга "Сон в начале тумана", ещё в школе читал. Про канадца, который во время попыток освободить зажатую льдами шхуну с помощью динамитных патронов остался практически без рук. Чукчи, напротив селения которых это случилось, подрядились отвезти раненого в анадырскую больницу, не довезли из-за пурги, сами срезали начавшее гнить мясо и вернулись на побережье. Шхуна к тому времени тю-тю, хотя капитан обещал ждать возвращения пострадавшего, тем более он был не простым матросом, а его приятелем, решившим хлебнуть романтики ну и денег в рейсе подзаработать.
Мужик с тремя пальцами на двух руках, потрясенный предательством соотечественников и друзей, остался среди чукчей, женился, там всякие коллизии случались...
Ну а лет через несколько попадается мне "Тихоокеанский дневник" Бориса Лапина, ещё более преинтереснейшее чтение, ещё неидеологизированный рассказ о Чукотке 20-х годов. Написанный по впечатлениям от журналистской командировки, то есть с претензией на объективность.
И встречаю упоминание о взрыве динамитного патрона и оторванных руках. Юрий Рытхэу тогда ещё и на свет не появился.
Только персонаж не канадец, а норвежец, к моменту происшествия проживший на Чукотке лет 20, динамит он закладывал не к борту корабля, а под бок дохлого кита, чтоб облегчить своей чукотской родне доступ к "горе мяса и жира".
Родня помянутая особого участия в судьбе калеки не приняла, в отличие от персонажей повести и он отправляет слезное письмо новым властям с просьбой помочь ему вернуться в Норвегию. На этом эпизод заканчивается, ничего более.
"Кто знал бы из какого сора растут стихи..."
А на днях натыкаюсь на аналогичное:
"Когда в «Русском вестнике» М. Н. Каткова был напечатан мой рассказ «Запечатленный ангел», то в некоторых периодических изданиях, при снисходительных похвалах моему маленькому литературному произведению, было сказано, что «в нем передано событие, случившееся при постройке киевского моста» (разумеется, старого). В рассказе идет дело об иконе, которую чиновники «запечатлели» и отобрали в монастырь, а староверы, которым та икона принадлежала, подменили ее копиею во время служения пасхальной заутрени. Для этого один из староверов прошел с одного берега реки на другой при бурном ледоходе по цепям.
Всем показалось, что мною в этом рассказе описана киевская местность и «событие, случившееся тоже в Киеве». Так это и остается до сей поры.
Позволю себе ныне заметить, что первое совершенно справедливо, а второе – нет. Местность в «Запечатленном ангеле», как и во многих иных моих рассказах, действительно похожа на Киев, – что объясняется моими привычками к киевским картинам, но такого происшествия, какое передано в рассказе, в Киеве никогда не происходило, то есть никакой иконы старовер не крал и по цепям через Днепр не переносил. А было действительно только следующее: однажды, когда цепи были уже натянуты, один калужский каменщик, по уполномочию от товарищей, сходил во время пасхальной заутрени с киевского берега на черниговский по цепям, но не за иконою, а за водкою, которая на той стороне Днепра продавалась тогда много дешевле.
Налив бочонок водки, отважный ходок повесил его себе на шею и, имея в руках шест, который служил ему балансом, благополучно возвратился на киевский берег с своею корчемною ношею, которая и была здесь распита во славу св. Пасхи.
Отважный переход по цепям действительно послужил мне темою для изображения отчаянной русской удали, но цель действия и вообще вся история «Запечатленного ангела», конечно, иная, и она мною просто вымышлена.
(С)Н. С. Лесков, "Печерские антики"
"Не Иванов, а Рабинович, не биндюжник, а парикмахер, не в лотерею, а в преферанс..."
А то некоторые пытаются на Набокова педофилию повесить.
Мужик с тремя пальцами на двух руках, потрясенный предательством соотечественников и друзей, остался среди чукчей, женился, там всякие коллизии случались...
Ну а лет через несколько попадается мне "Тихоокеанский дневник" Бориса Лапина, ещё более преинтереснейшее чтение, ещё неидеологизированный рассказ о Чукотке 20-х годов. Написанный по впечатлениям от журналистской командировки, то есть с претензией на объективность.
И встречаю упоминание о взрыве динамитного патрона и оторванных руках. Юрий Рытхэу тогда ещё и на свет не появился.
Только персонаж не канадец, а норвежец, к моменту происшествия проживший на Чукотке лет 20, динамит он закладывал не к борту корабля, а под бок дохлого кита, чтоб облегчить своей чукотской родне доступ к "горе мяса и жира".
Родня помянутая особого участия в судьбе калеки не приняла, в отличие от персонажей повести и он отправляет слезное письмо новым властям с просьбой помочь ему вернуться в Норвегию. На этом эпизод заканчивается, ничего более.
"Кто знал бы из какого сора растут стихи..."
А на днях натыкаюсь на аналогичное:
"Когда в «Русском вестнике» М. Н. Каткова был напечатан мой рассказ «Запечатленный ангел», то в некоторых периодических изданиях, при снисходительных похвалах моему маленькому литературному произведению, было сказано, что «в нем передано событие, случившееся при постройке киевского моста» (разумеется, старого). В рассказе идет дело об иконе, которую чиновники «запечатлели» и отобрали в монастырь, а староверы, которым та икона принадлежала, подменили ее копиею во время служения пасхальной заутрени. Для этого один из староверов прошел с одного берега реки на другой при бурном ледоходе по цепям.
Всем показалось, что мною в этом рассказе описана киевская местность и «событие, случившееся тоже в Киеве». Так это и остается до сей поры.
Позволю себе ныне заметить, что первое совершенно справедливо, а второе – нет. Местность в «Запечатленном ангеле», как и во многих иных моих рассказах, действительно похожа на Киев, – что объясняется моими привычками к киевским картинам, но такого происшествия, какое передано в рассказе, в Киеве никогда не происходило, то есть никакой иконы старовер не крал и по цепям через Днепр не переносил. А было действительно только следующее: однажды, когда цепи были уже натянуты, один калужский каменщик, по уполномочию от товарищей, сходил во время пасхальной заутрени с киевского берега на черниговский по цепям, но не за иконою, а за водкою, которая на той стороне Днепра продавалась тогда много дешевле.
Налив бочонок водки, отважный ходок повесил его себе на шею и, имея в руках шест, который служил ему балансом, благополучно возвратился на киевский берег с своею корчемною ношею, которая и была здесь распита во славу св. Пасхи.
Отважный переход по цепям действительно послужил мне темою для изображения отчаянной русской удали, но цель действия и вообще вся история «Запечатленного ангела», конечно, иная, и она мною просто вымышлена.
(С)Н. С. Лесков, "Печерские антики"
"Не Иванов, а Рабинович, не биндюжник, а парикмахер, не в лотерею, а в преферанс..."
А то некоторые пытаются на Набокова педофилию повесить.